Романно-дневниковый контрапункт: Колонка Алексея Коровашко

13 февраля 2017, 17:08 3164
Комментариев пока нет
На Чукотку Кузнецова приезжает, не имея опыта полевой работы, не зная луораветланского языка, не предусмотрев необходимости через ту или иную официальную должность, например, сотрудника Красной яранги, быть включенной в систему существующих общественных отношений.

У тех, кто надеется хорошо освоить какой-либо язык, большой популярностью пользуются так называемые «билингвы»: издания, в которых один и тот же текст развертывается перед читателем как бы параллельно – на языке оригинала и на языке перевода.

Достаточно долго вел благополучное «монолингвальное» существование роман Юрия Рытхэу «Скитания Анны Одинцовой» (2003). Однако меньше двух лет назад, в самом конце 2015 года, Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера) опубликовал книгу Елены Михайловой «Скитания Варвары Кузнецовой», представляющую собой обзорно-аналитическую характеристику дневников женщины, которая послужила прототипом главной героини упомянутого выше художественного произведения.

Таким образом, читатель получил редкую возможность ознакомиться с одной и той же историей, но рассказанной двумя разными голосами. На первой «звуковой дорожке» для него записан голос непосредственного очевидца наблюдаемых и описываемых событий, в которых тот задействован и как созерцатель, и как участник, а на второй – голос наблюдателя за наблюдающим, с позиций права на вымысел дающего романную транскрипцию его необычной и трагической судьбы. Стоит сразу оговориться, что роман Рытхэу – это не художественный вариант хранящихся в архиве Кунсткамеры дневников, а прихотливое авторское «сгущение» домыслов и слухов, связанных с пребыванием Варвары Кузнецовой на Чукотке.

Кто же такая Варвара Кузнецова? Почему ее имя до сих пор вызывает интерес и у писателей, и у этнографов?

«Таким образом, читатель получил редкую возможность ознакомиться с одной и той же историей, но рассказанной двумя разными голосами»

В «пунктирном» виде жизнеописание Варвары Кузнецовой сводится к следующим узловым моментам. Родилась она в 1912 году в селе Спасо-Талица Кировской области. Спустя 14 лет ее семья, лишившаяся к тому времени отца, перебралась в Марийскую АССР. После окончания школы с педагогическим уклоном Варвара Кузнецова три года проработала деревенским учителем, а затем решила предельно расширить «географию» своего бытия и, несколько неожиданно для окружающих, уехала во Владивосток. Однако там она надолго не задержалась, и уже в 1933 году мы видим ее студентом исторического факультета Ленинградского университета. Завершив обучение, Варвара Кузнецова становится экскурсоводом Государственного музея этнографии народов СССР (ныне это Российский этнографический музей). Пережив блокаду, она вновь решает радикально переформатировать свою судьбу и 1 декабря 1944 поступает в очную аспирантуру Института этнографии АН СССР по специальности «Этнография Северной Азии». Темой диссертации героиня нашего очерка выбирает комплексное описание Чаунских и Амгуэмских чукчей.

Поскольку диссертация по этнографии предполагала обязательные полевые исследования, весной 1948 года Варвара Кузнецова отправилась в экспедицию на Чукотку, подготовленную, как потом выяснилось, далеко не лучшим образом. Прожив среди амгуэмских чукчей больше трех с половиной лет (причем это была не стационарная жизнь в благоустроенном поселке, а постоянное кочевание в тундре), дотошный диссертант вернулся в Ленинград, где был зачислен на должность младшего научного сотрудника сектора этнографии Сибири Института этнографии АН СССР. К сожалению, ее деятельность на этом посту фактически вылилась в один-единственный опубликованный текст: статью, впрочем, довольно объемную, «Материалы по праздникам и обрядам амгуэмских оленных чукчей» (Труды института этнографии, Т. XXXV, 1957). Причиной тому стали, по деликатной формулировке Михайловой, «серьезные проблемы со здоровьем, связанные с функциональным расстройством, а затем и органическим поражением центральной нервной системы» (не исключено, на наш взгляд, что они были спровоцированы именно условиями жизни на Чукотке). Полноценно работать Кузнецова не могла уже с 1953 года, поэтому в 1956 году она была уволена из института. Из жизни она ушла в конце 1960-х.

Главный итог этой жизни – подробнейшие экспедиционные дневники, которые с беспристрастностью видеорегистратора зафиксировали множество уникальных подробностей хозяйственного и семейного быта амгуэмских чукчей. Сохранились они не полностью, но то, что сумело преодолеть сопротивление времени, обладает огромной научной ценностью и терпеливо ждет всестороннего изучения.

Однако и тех дневниковых «экстрактов», которые содержатся в книге Михайловой, вполне хватает для того, чтобы получить представление о специфике «непарадной» жизни автохтонного населения Чукотского полуострова, сторонящейся взглядов партийных инструкторов и различного рода прогрессоров, прибывающих с Большой земли.

При чтении выдержек и фрагментов из дневников Кузнецовой на ум приходит фраза из мемуаров испанского кинорежиссера Луиса Бунюэля, утверждавшего, что в деревне, где он появился на свет 22 февраля 1900 года, «средневековье, можно сказать, затянулось до Первой мировой войны». Весь жизненный уклад амгуэмских чукчей отличается такой же длительной консервацией самой глубокой архаики, разумеется, многократно превосходящей испанскую по степени древности и экзотичности.

На семипалатинском полигоне, например, испытывают атомную бомбу, а у амгуэмских чукчей в это время еще не в полной мере установлена советская власть, царит групповой брак («товарищество по жене»), распространен обычай добровольной смерти, а колдуны угощают тех, кого невзлюбили, магически обработанным мясом покойников.

Опровергают дневники Кузнецовой и тиражируемую доперестроечной исторической наукой версию о том, что коллективизация на Чукотке была завершена к началу 1949 года. На самом деле, неопровержимо свидетельствуют записи ленинградского этнографа, под понятие «колхоз» административные органы могли подводить любые конфигурации соседних стойбищ. «Обобществленные колхозные олени, – резюмирует Михайлова, – похоже, существовали лишь номинально, на бумаге, как и назначенные "бригады". Чукчи продолжали считать колхозные стада своими личными, бригадирами становились бывшие владельцы стад».

В дневниках Варвары Кузнецовой отразилась не только этнографическая карта Чукотского полуострова конца 1940-х – начала 1950-х годов, но и личность ее создательницы. Личность эта оставляет двойственное впечатление. С одной стороны, не может не вызывать уважение затяжной прыжок в чужую культуру, лишенный даже подобия надежного социального «парашюта». На Чукотку Кузнецова приезжает, не имея опыта полевой работы, не зная луораветланского языка, не предусмотрев необходимости через ту или иную официальную должность, например, сотрудника Красной яранги, быть включенной в систему существующих общественных отношений. Однако Кузнецова, подобно монаху, давшему суровый обет, день за днем заносит в свои дневники любые мелочи чужого ей быта. Через девять месяц после «десантирования» в районе Ванкарема она, проявив сверхъестественное упорство («душевное слово мне нужно, поддержка, а этого здесь нет»), сумела заговорить по-чукотски. Что касается встраивания в социальное пространство изучаемого народа, то Кузнецова в итоге оказалась тем, кого Владимир Богораз относил к разряду «праздных скитальцев» («лейвыльын», «тымнэлейвыльын»). Люди этого типа, занимая в глазах коренного населения промежуточное положение между бездомным бродягой и пришлым «батраком», не могли избежать ни постоянного голода, ни бесцеремонного обращения, ни унижений. Бесконечному терпению, проявленному Кузнецовой в этой роли, оправдываемой исключительно бескорыстным служением науке, остается только удивляться.

С другой стороны, в ее поведении со всей очевидностью просматриваются черты, вызывающие безусловное отторжение. Это, в частности, раздражающая уверенность в необходимости скорейшего комсомольского «строительства» среди молодого поколения оленных чукчей, прямолинейное понимание своей «партийно-цивилизаторской» миссии, подспудное желание видеть всех «алитетов» дружно марширующими в близлежащие горы.

Поэтому подлинное значение экспедиционных дневников Варвары Кузнецовой заключается не столько в богатейших россыпях культурно-антропологического материала, сколько в убедительном напоминании о том, что цель человека – в нем самом, что попытка превратить его либо в объект этнографических изысканий, либо в «кирпичик» нового дивного мира никогда не приведет к созданию, скажем так, добавленной гуманитарной стоимости.

P.S. Как уже было сказано, сохранившееся наследие Варвары Кузнецовой заставляет по-новому взглянуть на роман Юрия Рытхэу «Скитания Анны Одинцовой». Но это уже тема отдельного разговора.

Написать комментарий   Некорректный логин или пароль