Маргарет Мид в чукотской кухлянке: Колонка Алексея Коровашко

27 марта 2017, 19:20 1812
Комментариев пока нет
На Чукотку эта русская девушка с тургеневским именем и с магнетическими синими глазами «настоящей породистой суки», сиречь элитной ездовой собаки, отправляется ради того, чтобы реализовать следующий план: «женить на себе какого-нибудь чукотского парня и вместе с ним проникнуть в глубину тундрового сообщества».

Герой романа Константина Вагинова «Козлиная песнь» (1928) Миша Котиков изобрел, как ему представлялось, чрезвычайно эффективный и новаторский метод биографического исследования. Суть его сводилась к тому, чтобы добывать золотые крупицы жизнеописания какого-либо человека мужского пола через планомерные интимные контакты со всеми его женами и любовницами. Только повторив, полагал Миша Котиков, альковный путь недавно скончавшихся – или еще живых – русских поэтов и прозаиков, можно приблизиться к разгадке их бытия и творчества. Ну, а поскольку переспать, например, с Натальей Гончаровой не в состоянии ни один литературовед, даже если он почтенный академик или махровый постмодернист, пушкиноведение обречено на вечное пребывание в глухом научном тупике.

Действие «Козлиной песни» происходит в Ленинграде и, наверное, не случайно, что такой «полуленинградец», как Юрий Рытхэу, заставил опробовать модифицированный метод Миши Котикова главную героиню своего романа «Скитания Анны Одинцовой». Роман этот, опубликованный в 2003 году, претендует на художественное воссоздание биографии Варвары Кузнецовой – легендарной исследовательницы оленных чукчей (ее дневникам была посвящена наша предыдущая колонка).

Оговоримся сразу, что ставить знак равенства между Анной Одинцовой и Варварой Кузнецовой нельзя: Рытхэу создавал не книгу для серии «ЖЗЛ», а романное повествование, свободное от жестких требований к достоверности изложенных фактов. Поэтому нет никакого смысла сопоставлять эпизоды романа Рытхэу со страницами дневников Кузнецовой, фиксируя несовпадения и несоответствия и делая на этом основании выводы о злостном искажении реальных событий. Однако любое литературное произведение, не относящееся к разряду фантастических, должно, тем не менее, пройти куда более строгую проверку: проверку на подчинение характера и поведения героев логике житейского правдоподобия. И со всей откровенностью надо признать, что такого рода проверку роман Рытхэу, к сожалению, не выдерживает.

Виной тому – абсолютная искусственность образа Анны Одинцовой, лишенного какой бы то ни было органичности и убедительности. Выдумав пустую абстрактную схему, Рытхэу попытался представить ее в качестве осязаемой человеческой индивидуальности, но успеха на этом сомнительном поприще, разумеется, не достиг.

«Он, словно каюр собак, гонит свою героиню к поставленной цели максимально ускоренными темпами»

Чтобы не показаться голословными, приведем некоторые выдержки из романного «досье» Анны Одинцовой.

На Чукотку эта русская девушка с тургеневским именем и с магнетическими синими глазами «настоящей породистой суки», сиречь элитной ездовой собаки, отправляется ради того, чтобы реализовать следующий план: «женить на себе какого-нибудь чукотского парня и вместе с ним проникнуть в глубину тундрового сообщества». Несмотря на то, что Одинцова действует под «прикрытием» командировки от Академии наук и числится в аспирантуре Института этнографии, ее подлинным заочным вдохновителем является американская исследовательница Маргарет Мид (Рытхэу почему-то везде называет ее Миид), прославившаяся своей книгой «Взросление на Самоа» (1928). Одинцова одержима идеей выяснить, является ли Чукотка таким же царством безудержной сексуальной свободы, как и острова Полинезии, где, если верить Мид, перманентно длится «случайная любовь под пальмами» (антропологи давно опровергли эти гендерные фантазии любимой ученицы Франца Боаса, нашедшие, впрочем, восторженный отклик у деятелей контркультуры шестидесятых). Учитывая, что на уэленскую галечную косу Одинцова, повинуясь воле Рытхэу, высадилась 21 июня 1947 года, подобного рода цели выглядят полным анахронизмом. Во-первых, советский аспирант-этнограф той поры молился не на Маргарет Мид, а на Богораза и Миклухо-Маклая, а во-вторых, желание вчерашней студентки-комсомолки и позавчерашней школьницы-пионерки, выросшей в коммунальной квартире на Обводном канале под «сенью» патриархальных заветов отца-столяра и матери-домохозяйки, «выпытать <…> какие-то особые, известные только луоравэтланам способы» любви напоминает, скорее, замаскированные стремления самого стареющего Рытхэу, чем аутентичные поведенческие мотивы молодого ленинградского ученого.

Но создателя романа, о котором у нас идет речь, это нисколько не смущает. Он, словно каюр собак, гонит свою героиню к поставленной цели максимально ускоренными темпами. Стоило Анне Одинцовой оказаться на уэленской галечной косе, как она тут же встречает на ней своего будущего мужа – чукчу Таната, только-только закончившего местный интернат. Через две недели они уже не только официально расписаны (в Уэлене, видимо, действует закон: «Пришел, увидел, расписался»), но и кочуют по тундре вместе с другими членами стойбища Ринто – отца Таната. С каждой перекочевкой связь Одинцовой с привычками, навязанными цивилизацией, становится всё менее и менее прочной. Так, через три месяца после прибытия на Чукотку она уже испытывает глубокое отвращение к бане: горячая вода и пар злят ее, заставляют ежиться и испытывать страдания, аналогичные боли от комариных укусов. «Теперь баня не для меня!» – восклицает она, воспринимая баню как насилие культуры над природой и крайне нерациональное мероприятие («по утрам достаточно провести ладонями по лицу, чтобы согнать сон и стереть прилипшие за ночь белые оленьи волосинки»).

С не менее сверхъестественной скоростью Одинцова осваивает все те хозяйственные навыки, которым чукотские женщины, кочующие в тундре, учатся с раннего детства. Но и это не предел ее возможностей. На втором году жизни в стойбище Ринто Одинцова становится шаманкой (про такие мелочи, как полное овладение луораветланским языком в рекордно сжатые сроки, мы распространяться не будем), проникается осознанием пагубности коллективизации оленьих стад и пламенной верой в тотальное превосходство практической тундровой «философии» над европейским культурным каноном. Когда она понимает, что советская власть не даст ей спокойно кочевать, а будет периодически загонять то в колхоз, то в баню, переход к спасительным мерам кардинального характера не заставляет себя ждать: Одинцова через Берингов пролив убегает в Америку, где живет долго и счастливо (моется она при этом или нет – Рытхэу не уточняет).

К сожалению, фантомность образа Анны Одинцовой не единственный изъян романа Рытхэу. Свою философию чукотской истории писатель строит на основе расхожих стереотипов и мифологем, полностью игнорируя неудобные для него факты. Именно это отсеивание возможных контрдоводов позволяет Рытхэу утверждать, что когда-то, то ли до появления русских казаков, то ли до прихода к власти большевиков, жизнь чукчей в тундре была не только «спокойной и безмятежной», но и полностью идиллической. Понятно, что, высказывая такие, мягко говоря, бездоказательные вещи, Рытхэу ориентируется не на «летописи» чукотского народа, а на универсальный миф о «золотом веке», постулирующий уничтожение исходного «райского» состояния каким-то катастрофическим событием.

В свою очередь рассуждения Рытхэу о сущности шаманизма, о том, что только следование заветам неолитических охотников и собирателей не позволит современному «научно систематизированному подходу к жизни» выхолостить «живу душу живого человека», восходят не к полевым наблюдениям автора и не к его личному опыту общения с трансцендентными силами, а к нью-эйджевской писанине в духе Пауло Коэльо и Марло Морган («Послание с того края Земли»).

Когда же возникает необходимость попотчевать читателя «ароматом» позднесталинской эпохи, Рытхэу, увы, не находит ничего лучшего, как вызывать почивший дух перестроечного журнала «Огонек». Пожалуй, только еще в нем, по благословению святого старца Коротича, могли бы появиться истории об оснащенных походными самогонными аппаратами нартах, на которых без устали рыщут по Чукотскому полуострову сотрудники МГБ, разыскивая уклоняющихся от коллективизации оленеводов (спору нет – ловить врагов народа долгими полярными ночами комфортнее и легче, если к скрипу полозьев примешивается безостановочное бульканье кипящей браги).

Подводя итоги, скажем, что «Скитания Анны Одинцовой» – это, в сущности, римейк лозунга Руссо «Назад к природе!», растянутый, правда, на двадцать три печатных листа и обильно инкрустированный деталями чукотского кочевого быта. И хотя любому неискушенному читателю будет небезынтересно узнать, из чего готовят «рилкырил» или «кольпахен», он вряд ли сможет отделаться от ощущения, что призывы к опрощению и тщательному соскребыванию налета цивилизации, раздающиеся из уютной писательской квартиры в центре Санкт-Петербурга, звучат несколько фальшиво. Даже самый опытный чтец-декламатор не сможет придать им иное, достоверное звучание.

Написать комментарий   Некорректный логин или пароль